- Вот беда-человек, - сокрушенно заключил Федор Кузьмич, всплескивая руками. – Ну сам посуди: сколько народу нынче на планете нашей обретается? Семь миллиардов?!
Один из оставшихся пальцев на его правой руке – Андрею показалось, что это был средний - назидательно поднялся вверх.
- И каждый норовит сожрать вырезку, челышко, оковалок или огузок какой! – Вещал Кузьмич. – Только представь – каждому в год подавай по восемьдесят килограммов мяса! А это корова на двоих-троих выходит! Почти два миллиарда голов в год! Это только те коровы и свинюхи, что должны идти на забой, а еще остаются несчитанными племенные, молочные, всякие другие. Так под пять миллиардов скотинки набрать можно! Ты где-нибудь видел миллиардные стада коров? Или хрюшек? Нет их! Давно нет! Не разводят! Вот ты котлеты любишь кушать? Хрустящие, сочные, горячие! – Кузьмич прищурился, ожидая известный ответ.
- Ну да, - Андрей сглотнул скопившуюся во рту слюну, но ее сразу стало еще больше, и была она какая-то очень жидкая – как вода.
- Ага! – Кузьмич едва не подпрыгнул. – Любишь! А где столько коровок набрать? Не подскажешь? – Дед даже приложил корявую ладонь к уху, словно боясь пропустить важный ответ.
Но Андрей потрясенно молчал.
- Вот то-то! А людишек полно всяких всюду. Какая печаль, что какие-то ненужные пойдут на прокорм другим? Только посвободнее в мире станет. Вот потому и спрашиваю – как у тебя с людишками-то?
У Андрея кружилась голова, и как унять эту карусель он не знал.
- Ты чего, не слышал? – Участливо поинтересовался Кузьмич, заметив состояние Андрея. – Правда? – Он счастливо рассмеялся. – Ну ты, даешь, парень! Пельмени-то ешь магазинные?
- Н-ну, - ответил Андрей, сглатывая очередную порцию очень жидкой слюны.
- Так у нас же фарш заказывают! – Непонятно чему обрадовался Кузьмич. – Три четверти сои и восьмушка человечинки, восьмушка свинины и телятины поровну – вот пельмени «Царский стол»! Самые вкусные! Я-то по первости, как делать этот фарш начали, все себе человечков представлял, что на него пошли. Вот ей-богу, не лезло в глотку! Так и представлялись глаза там или уши в пельменях. А потом ничего, под водочку-то приноровился.